ЭРЕБУС ДОМА БЕЛЛАДОННА

Эребус слушал Мию на спуске к стоянке.

Песчаный гребень остался за спиной, и Мёртвый рукав Дороги Султана перестал быть рваной полосой дыма на горизонте. Теперь он раскрывался постепенно, слой за слоем: низкие шатры из выгоревших тканей, навесы на кривых шестах, загоны для вьючных зверей, чёрные пятна кострищ, связки бурдюков, тюки с товарами, чужие флаги, настолько выцветшие, что уже не обещали верности никому.

Стоянка не имела ворот, но у неё были глаза.

Слишком много глаз.

Погонщики смотрели поверх плеч. Торговцы — из-под навесов. Дети с лисьими ушами и смуглыми лицами оценивали прибывших быстрее взрослых. У старой водяной телеги сидел человек в тёмной повязке и считал не монеты, а тех, кто подходил к воде. Чуть дальше двое зверолюдов спорили над раскрытым мешком соли, но спорили так вяло, будто настоящая цена уже была названа в другом месте и другими словами.

Здесь всё было сделкой.

Даже молчание.

— Они не знают, произнёс Эребус, когда Мия закончила. — Или знают так мало, что успели достроить вокруг этого страх. Это полезнее, чем готовая ложь.

Он не смотрел на неё долго. Взгляд скользил по стоянке, цепляя детали: где толпятся прибывшие караванщики, у какого навеса не кричат зазывалы, кто держит животных отдельно от общего загона, где торгуют водой, а где только делают вид, что торгуют водой.

Но часть внимания всё равно оставалась на Мии.

Она принесла не ответ. Ответы чаще всего стоили дёшево именно потому, что каждый торговец пытался выдать их за редкость. Мия принесла движение слуха: имя, интонацию, страх, чужую недомолвку, слова погонщика, которые были достаточно глупы, чтобы оказаться важными.

Драконья голова смотрит.

Иногда по ночам Он дышит.

Эребус не любил такие фразы. Не потому, что считал их пустыми. Напротив — потому что в них часто пряталось то, за что люди умирали, даже не понимая, как именно это назвать.

— “Смотрит” можешь оставить суеверным. Пустыня смотрит, ночь смотрит, мёртвые смотрят — люди дарят глаза всему, чего боятся.

Он поправил край шарфа, закрывавшего нижнюю часть лица. Вечерний воздух уже терял дневную жестокость, но песок всё равно держал в себе жар, будто под ногами лежала не земля, а зола.

— А вот “дышит” — другое дело. Дыхание можно услышать. Или продать тому, кто хочет услышать. Выясни, где Эр взял эти слова: сам был рядом, слышал от выжившего или повторяет чужую приманку.

Караван втягивался в шум стоянки. Вьючные животные фыркали и тянулись к воде. Кто-то ругался на местном наречии. Кто-то смеялся слишком громко и слишком коротко. Женщина в синем покрывале несла на плече связку пустых кувшинов; за ней шёл мальчик с хвостом шакала и тонкими серебряными кольцами в ушах. От ближайшего костра тянуло дымом, жареным мясом, кислым молоком и пряностями. В другом месте пахло лекарственными смолами, грязной шерстью и опиумной сладостью, которую пытались перебить дешёвыми благовониями.

Эребус задержал взгляд на Мии.

— Ты выросла.

Слова прозвучали не мягко и не торжественно. В них не было ласки, которой награждают за старание, и не было учительской гордости. Скорее сухая фиксация прибыли: вложение начало возвращаться полезной формой.

— Полгода назад ты бы искала правду как вещь. Сейчас принесла людей, через которых её можно купить, украсть или выманить. Это лучше.

Внизу, между двумя навесами, уже зажигали фонарь. Его тусклый жёлтый свет скользнул по латунным чашам, по тёмным мордам зверолюдов, по изогнутым ножам на поясах, по связкам сухих трав и узким деревянным ящикам без торговых меток. На некоторых товарах не было печатей Султаната. На некоторых их явно когда-то соскребли.

Мёртвый рукав начинал нравиться Эребусу всё больше.

— Дальше разделимся.

Он сказал это спокойно, будто речь шла не о риске, а о естественной экономии времени.

— Ты пойдёшь туда, где разговаривают без прямых вопросов. Не как моя спутница. Не как ищейка. Как заинтересованная контрабандистка, которой нужны редкие вещи: старые кости, печати без клейма, обломки из руин, проводники для груза, который лучше не показывать султанским людям.

Эребус чуть наклонился ближе, пока рядом проходили двое погонщиков с бурдюками. Дождался, пока они окажутся достаточно далеко, и продолжил тише:

— Не спрашивай о Кехт-Азаре первой. Пусть они сами решат, что продают тебе путь, товар или страшную сказку. Полуправда удобнее лжи: она меньше пахнет страхом.

Ответ на её вопрос об усталости он дал уже почти у края стоянки.

— Усталость становится проблемой, когда начинает принимать решения вместо тебя.

Под ногами вместо рыхлого песка пошла утоптанная земля, смешанная с пеплом, соломой и навозом. Следы здесь наслаивались друг на друга так плотно, что ни один из них уже не принадлежал отдельному человеку. Мёртвый рукав перемалывал путников в общий рисунок, оставляя каждому только то, что он успел спрятать достаточно глубоко.

— Пока она только напоминает, что тело нужно учитывать в расходах.

Это было почти признание. Не жалоба. Не слабость. Просто расчёт.

Эребус склонил голову едва заметно.

— Значит, мы начнём с воды и ночи.

Он положил на край ковра монету.

Не слишком крупную. Крупная заставила бы жадность проснуться раньше осторожности. Не слишком мелкую. Мелочь была оскорблением, а оскорблённые люди врали без пользы.

Ровно столько, чтобы разговор получил вес.

Старик не взял монету сразу. Сперва снова втянул воздух носом, будто проверял не металл, а намерение. Потом когтем поддел край монеты, перевернул её, посмотрел на отблеск и только после этого накрыл широкой ладонью.

— Двое под бурой тканью. Зверь — у задней верёвки. Вода чистая, если не нюхать слишком глубоко. Еда горячая, если не спрашивать, кем была утром.

Он снова стукнул хвостом по ковру.

— Вопросов нет, сахир. Пока твоя тень не лезет в чужую миску.

— Моя тень ест только там, где ей выгодно, спокойно ответил Эребус.

Зверолюд на миг задержал на нём взгляд. Усы у края пасти едва заметно дрогнули. Не улыбка. Что-то ближе к признанию, что фраза не пропала даром.

— Тогда тень умная. Умные тени утром уходят сами. Глупые — их выносят за ноги.

— Мне подходят оба исхода, если за второй платит кто-то другой.

На этот раз старик коротко хрипнул. Слишком сухо для смеха, слишком живо для кашля.

— Садись в тень, господин в чёрном. Солнце ушло, но песок ещё злой.

Эребус не стал благодарить. Благодарность здесь звучала бы либо слабостью, либо попыткой купить расположение дешевле, чем оно стоило. Он только убрал руку от края ковра и позволил сделке считаться заключённой.

За спиной стоянка шумела, ела, торговалась, врала и устраивалась на ночь. Где-то среди очагов Мия начинала свой собственный поиск — не за руинами, не за драконом, не за мёртвой костью, а за людьми, которые успели сделать из страха ремесло.

Мёртвый рукав Дороги Султана принимал их не гостями и не врагами.

Пока — покупателями.

А это было почти безопасно.

ЭРЕБУС ДОМА БЕЛЛАДОННА

Эребус слушал.

Не перебивал, не торопил и не пытался вытащить из Мии порядок раньше, чем она сама успеет отделить одно имя от другого. В Мёртвом рукаве торопливость была худшей валютой: её принимали охотно, но сдачу всегда выдавали чужими ошибками.

Под бурым навесом стало темнее. Вечер уже окончательно сполз между шатров, и стоянка сменила дневную пыльную суету на ночную: более густую, более внимательную. У очагов ели, спорили, смеялись; у загонов фыркали звери; где-то рядом скрипела водяная телега; старый хозяин навеса перебирал счётные костяшки и будто бы не слышал ни слова, хотя его целое ухо время от времени поворачивалось в их сторону.

Здесь слушали не лицом.

Здесь слушали спиной, паузой, шагом, тенью на ткани.

И Мия это заметила.

Хорошо.

Эребус задержал взгляд на её лице. Не на губах, не на трубке, не на попытке держаться ровно — на признаках расхода. Усталость въелась в неё глубже дорожной пыли. Чайная горечь, о которой она сказала, могла быть просто мерзкой местной привычкой, могла быть проверкой, могла быть дешёвым способом размягчить чужой язык. Она сама ещё стояла на ногах, но тело уже начинало взыскивать долг.

Это тоже было сведением.

— Сядь ближе к внутренней стенке.

Сказано было тихо, почти буднично, но так, что спорить с этим было бы не проявлением силы, а невыгодной тратой остатков.

Эребус достал из футляра узкий флакон тёмного стекла и поставил рядом с водой. Жидкость внутри поймала свет фонаря и отозвалась тусклым янтарём.

— Три глотка воды. Потом половину этого. Не больше. Если чай был просто дрянью, станет легче. Если не просто — узнаем быстрее.

Он не стал спрашивать, не преувеличивает ли она. Не стал называть это заботой. Забота слишком часто требовала благодарности, а благодарность портила точность.

— Сегодня ты уже заплатила достаточно силой. Дальше начнёшь платить ошибками.

За тканью навеса прошли двое. Один говорил слишком громко о цене корма. Второй не сказал ничего. Шаги замедлились у края, затем удалились. Эребус не повернул головы, но запомнил ритм: не случайный, не пьяный, не детский. Тот, кто не хотел выглядеть заинтересованным, обычно интересовался сильнее прочих.

Только после этого он вернулся к словам Мии.

— Набис слышал дыхание и голоса. Эр повторяет это уже как чужую правду. Значит, Эр не источник. Он сосуд.

Фраза прозвучала сухо, без прежней лабораторной гладкости. Не “носитель информации”, не “цепочка передачи слуха”. Сосуд. Тот, кого можно наклонить, чтобы вытекло нужное.

— А сосуды редко сами выбирают, чем их наполняют.

Он медленно снял перчатку с одной руки и положил её на ковёр, будто устраивался удобнее после дороги. Со стороны это должно было выглядеть именно так: богатый чужак под хорошим навесом, усталый после перехода, слушает свою спутницу и думает о ночлеге, воде и цене завтрашнего проводника.

Пусть видят это.

Пусть хотят видеть именно это.

— Амин и Хамза всплывали слишком часто. Такие имена либо кладут сверху для глупых покупателей, либо повторяют потому, что больше ничего не знают. Завтра их можно проверить, но не первыми.

В стороне хрипло рассмеялись. Смех оборвался быстрее, чем должен был. На ткань навеса легла чья-то тень, вытянулась, исчезла. Эребус позволил векам прикрыться чуть ниже, но не настолько, чтобы потерять край прохода.

— Яхья интереснее.

Он не знал, что именно происходило у Яхьи, кроме того, что Мия сочла нужным сказать. Этого было достаточно. Старый лев говорил открыто. Провоцировал. Смеялся. Давал красивую легенду вместо факта. Назвал Ису и предложил карту, которой нельзя коснуться руками.

Хорошая карта.

Самая опасная из всех.

— Он не дал тебе путь. Он дал имя и посмотрел, что ты с ним сделаешь. Это разные вещи.

Эребус чуть повернул голову к Мии.

— Если имя Исы тебе скормили, значит, у имени есть хозяин. Или сторож. Или цена, которую удобнее назвать после того, как покупатель сам придёт к двери.

За пределами навеса Мёртвый рукав шумел так, будто ничего особенного не происходило. Именно это и было самым лживым. Стоянка ела, пила, торговалась, тянула воду, проверяла животных, ругалась на трёх языках, смеялась у огней, но в этом шуме уже появилась едва заметная натянутость. Эребус не мог назвать её доказательством. Пока нет. Но мог использовать как повод не двигаться первым.

— Значит, мы не пойдём к Исе.

Он произнёс это почти лениво.

— Пока.

Старый полосатый хозяин навеса у кувшинов коротко фыркнул. Может быть, на чужие слова. Может быть, на запах воды. Может быть, просто потому, что звериная грудь иначе выпускала воздух. В Мёртвом рукаве каждый звук мог быть знаком, а мог быть только звуком. Опасно было не различать. Ещё опаснее — различать слишком много.

— Ты была права в одном, сказал Эребус. — Они хотят услышать нас.

Он медленно взял чашу с водой, сделал маленький глоток и поставил её обратно так, чтобы жест был виден со стороны. Отдыхающий путник. Усталый аристократ. Чужак, который купил тень и теперь считает, что ночь принадлежит ему до рассвета.

Хорошая ложь.

В ней было достаточно правды.

— Поэтому сейчас мы дадим им то, что они хотят увидеть. Ты устала. Тебя водили кругами. Тебя разозлили. Ты принесла мне имена, но не принесла решения. Я недоволен дорогой, чаем, ценами и этой дырой между законами. Мы не опасны этой ночью. Мы отдыхаем.

Он чуть склонился ближе.

— А сами смотрим, кто не поверит.

Ветер толкнул край бурой ткани. Навес тяжело вздохнул, словно старая грудная клетка. Где-то у загонов завозилось животное; цепь звякнула, потом стихла. От дальних костров тянуло пряным мясом, дымом и сладковатой смолой. Ночь над стоянкой становилась холоднее, но песок под коврами ещё держал дневное тепло.

Эребус не чувствовал никакого шёпота.

Никакого чужого прикосновения к мысли. Никакого зова из песков, который можно было бы по глупости принять за судьбу.

Была только человеческая и звериная жадность. Усталость. Слух. Имя Исы, брошенное слишком удобно. Имя Набиса, оставленное позади как след. Яхья, который смеялся достаточно громко, чтобы его запомнили. И Мия, которая решила, что принесла мало, потому что ещё не научилась считать не ответы, а движение вокруг них.

— Ты не провалилась.

Эти слова он произнёс без мягкости. Почти грубо — как бросают на стол монету, чтобы та не показалась подарком.

— Провал — это когда тебе дают ответ, и ты веришь, что стала богаче. Ты вернулась с чужим вниманием на хвосте. Это дороже.

Он указал ей взглядом на место у внутренней стены.

— Ложись. Трубку оставь, если помогает не выглядеть больной. Говорить больше не нужно. Если кто-то зайдёт — ты устала. Если кто-то спросит — чай был дрянью. Если захочешь доказать, что ещё можешь работать, — не доказывай. Доказательства, которые дают бесплатно, здесь быстро перепродают.

Старый хозяин навеса подошёл ближе, поставил у края ковра небольшой глиняный сосуд с водой и деревянную чашку. Его целое ухо было обращено к проходу, надорванное — к Эребусу. Полосатый хвост лениво скользнул по ковру, оставив на пыли короткую дугу.

— Ночь слушает, сахир, произнёс он, не глядя прямо. — Умный гость говорит мало. Очень умный — храпит громко.

Эребус повернул к нему лицо.

— А хозяин умного гостя слышит, кто подходит к шатру, даже когда считает кувшины?

Зверолюд показал край клыка. Не улыбка. Не угроза. Скорее старое, сухое признание, что сказанное попало туда, куда было нужно.

— Хозяин слышит, если монета не спит.

Эребус положил на ковёр ещё одну монету. Меньше первой. Не плата за службу — корм для внимания.

— Пусть не спит до рассвета.

Коготь зверолюда накрыл монету не сразу. Сперва он втянул носом воздух, будто запах металла мог сказать о сделке больше, чем блеск. Потом монета исчезла в его широкой ладони.

— До рассвета песок злой. Я скажу, если он пойдёт не туда.

— Скажешь, если кто-то пойдёт к нам.

Старик коротко фыркнул.

— Сахир любит резать слова тонко.

— Толстые слова плохо прячутся.

Хозяин навеса отошёл. Его хвост ещё раз ударил по ковру, и он устроился у кувшинов так, будто собирался дремать. Эребус не поверил этому ни на миг и именно поэтому остался доволен.

Теперь у них были вода, тень, усталая Мия, видимость отдыха и одно местное ухо, купленное не настолько дорого, чтобы оно решило стать преданным, но достаточно, чтобы не захотело пропустить прибыль.

Эребус устроился удобнее.

Со стороны он, должно быть, выглядел почти лениво: снятая перчатка, чаша у руки, усталый наклон плеч, тёмные очки, шарф, скрывающий нижнюю половину лица. Аристократ, решивший, что ночь можно переждать за монеты. Человек, которому завтра предложат слишком дорогого проводника, слишком древнюю карту и слишком красивую легенду.

Пусть предлагают.

Пусть Иса останется именем до утра.

Пусть Яхья решит, что его слова уже начали работать.

Пусть те, кто охраняет это имя, подойдут ближе, чтобы проверить, проглотили ли чужаки наживку.

Эребус не искал их взглядом открыто. Не высматривал слишком жадно. Не выдавал охоту охотничьей позой.

Он отдыхал.

Дышал ровно.

Слушал Мёртвый рукав так, как слушают не пустыню и не легенду, а чужой дом, в котором кто-то обязательно наступит на скрипучую доску, если достаточно долго делать вид, что спишь.

ЭРЕБУС ДОМА БЕЛЛАДОННА

Ночь ничего им не принесла.

Ни осторожных шагов у края навеса. Ни шелеста ткани, за которым пряталось бы чужое дыхание. Ни приглашения, переданного через ребёнка, слугу или случайного пьяницу. Даже старый полосатый хозяин не поднялся со своего места ни разу, хотя Эребус не сомневался: зверолюд спал не глубже, чем сам песок под его когтями.

Сначала отсутствие движения можно было принять за осторожность.

Позже — за потерю интереса.

Под утро оно стало ответом.

Если бы Мию сочли лёгкой добычей, её состояние использовали бы ещё до полуночи. Если бы Эребуса приняли за богатого глупца, ему уже продали бы поддельную карту, чужой череп и проводника, готового исчезнуть после первого бархана. Если бы их присутствие представляло угрозу, Мёртвый рукав нашёл бы способ вытолкнуть чужаков обратно в пустыню.

Однако им позволили остаться.

Дали тень. Воду. Покров молчания. Несколько слишком внимательных взглядов и целую ночь на размышления.

Значит, решение ещё не было принято.

Или уже было принято, но требовало, чтобы покупатель сам сделал следующий шаг.

Взгляд Эребуса медленно двигался по песку за пределами навеса. По следам, смятым множеством ног. По неглубокой борозде, оставленной чьим-то хвостом. По местам, где тени шатров соприкасались, образуя удобные проходы между огнями. Со стороны могло показаться, что он просто смотрит в пустоту, не в силах уснуть после тяжёлой дороги.

Миа, вероятно, заметила другое.

Эр был не свидетелем, а сосудом.

Набис — возможным источником, слишком далёким, чтобы проверить его немедленно.

Амин и Хамза — именами, которые повторяли достаточно часто, чтобы они перестали быть ценными.

Иса — приманкой или дверью.

Яхья — тем, кто указал на эту дверь и не назвал, что находится за ней.

Чай, от которого стало дурно Мии, мог быть предупреждением, проверкой или обыкновенной местной дрянью. Обвинение без доказательств сделало бы их предсказуемыми. Требование выдать проводника — жадными. Попытка купить карту — глупыми.

Следовательно, покупать следовало не путь.

Следовало купить право задавать вопросы там, где вещи действительно имели цену.

Эребус прикрыл глаза.

В северных гостиных подобное называли закрытым собранием, частной коллекцией, вечером для избранных ценителей. В портовых городах — торгом без реестра. В Сильвании — хорошим делом, о котором не следует рассказывать страже. Здесь наверняка существовало собственное название.

Но устройство таких мест всегда оставалось одинаковым.

Сначала человека замечали.

Потом проверяли, умеет ли он молчать.

Затем выясняли, способен ли он платить.

И только после этого показывали ему товар.

Его ошибка заключалась в том, что он вошёл в Мёртвый рукав как исследователь. Смотрел на местных как на источники сведений, а на их ложь — как на вещество, которое можно очистить от примесей.

Однако местные не желали становиться материалом для чужого анализа.

Им требовался покупатель.

Не чужеземный алхимик, собирающий слухи.

Не лорд, привыкший, что двери открываются после правильно произнесённого имени.

Другой человек.

Тот, кто понимает цену воды, не спрашивает происхождение мяса и не требует показать товар прежде, чем докажет, что достоин увидеть продавца.

Образ уже складывался.

Он не нравился Эребусу.

Следовательно, мог оказаться полезным.

Последней мыслью перед сном стало не имя Исы и не дыхание под песком.

Это была необходимость говорить меньше.

Утро разбудило его запахом мяса.

Не изысканного, не свежего и даже не вполне определимого. Густой аромат жира, острых трав и чего-то копчёного заполнял навес с той настойчивостью, которая не приглашала к завтраку, а предупреждала: пища находится в редком состоянии между готовностью и окончательной утратой пригодности.

Эребус открыл глаза.

Шея отозвалась тупым напряжением. Плечо затекло. На ткани дорожной одежды появились складки, которых не одобрил бы ни один приличный камердинер. Песок каким-то образом проник даже туда, куда не смогли бы добраться некоторые профессиональные убийцы.

Он медленно сел и некоторое время молча смотрел на глиняный котелок, поставленный у края ковра.

Старый хозяин навеса сидел неподалёку и перебирал свои костяшки. Увидев, что гость проснулся, он не поприветствовал его и не пожелал доброго утра.

Лишь указал когтем на котелок.

— Ешь, пока мясо помнит, что оно еда.

Эребус посмотрел на рагу ещё раз.

— А после?

Полосатый зверолюд пожал одним плечом.

— После солнце напомнит ему другое.

Вчера Эребус потребовал бы уточнить состав, происхождение мяса и хотя бы приблизительное время приготовления.

Сегодня он только подтянул к себе котелок.

— Тогда не будем спорить с солнцем.

Целое ухо старика повернулось в его сторону.

Костяшки в пальцах щёлкнули один раз.

Ни одобрения, ни удивления зверолюд не выразил, но Эребус отметил: ответ был услышан. Не как попытка чужака подражать местной речи. Как согласие принять простое правило без ненужного унижения и лишних вопросов.

Первый шов новой маски лёг ровно.

Хозяин принёс две неглубокие миски, деревянные ложки и лепёшку, завёрнутую в ткань. Эребус расплатился без торга. Не потому, что цена оказалась честной, а потому, что утро ещё не требовало демонстрировать жадность.

Он разложил приборы самостоятельно.

Движения оставались привычно точными, хотя предметы плохо соответствовали этой точности. Одна миска была темнее другой. У второй край оказался немного сколот. Ложки различались длиной, а на лепёшке уже успел осесть тонкий слой песка.

Эребус стряхнул его двумя пальцами.

Поставил воду ближе к месту Мии.

Затем разделил рагу, стараясь не определять, какая именно часть животного оказалась в его миске и почему другая часть обладала подозрительно знакомым изгибом.

Только закончив приготовления, он посмотрел на спящую спутницу.

Ночь позволила ей восстановить часть сил. Этого было достаточно. Большего Мёртвый рукав всё равно не предложил бы бесплатно.

Эребус негромко постучал рукоятью ложки по краю её миски.

Один раз.

Потом второй.

— Миа.

Он не повысил голоса. Утро вокруг только начинало собираться из скрипа телег, кашля, рычания животных и первых торговых споров. Здесь тот, кто кричал, либо что-то продавал, либо уже проигрывал.

— Просыпайся. Завтрак не переживёт долгого знакомства с солнцем.

Эребус разломил лепёшку и положил половину рядом с её миской.

Несколько мгновений он молчал, подбирая не формулировку, а нужную меру простоты.

— Ночью к нам никто не пришёл.

Он произнёс это без разочарования.

— Значит, убивать нас не собирались. Ограбить — тоже. Глупцу уже продали бы карту. Опасного человека попытались бы прогнать. Нас оставили ждать.

Ложка медленно погрузилась в густое рагу.

— Такие места не заставляют ждать тех, с кем не хотят иметь дела. Они заставляют ждать тех, чью цену ещё определяют.

Эребус поднял взгляд на Мию.

В его речи всё ещё сохранялась холодная точность, но длинные академические конструкции исчезли. Остались короткие фразы, связанные между собой так же плотно, как узлы караванной верёвки.

— К Исе мы не пойдём. Пока имя лежит на дороге, оно принадлежит тому, кто его туда бросил.

Он отложил ложку.

— Мы вернёмся к Яхье.

Никакого обвинения в голосе не появилось. Только решение.

— Вчера он продавал тебе сказку, проводника и собственную важность. Сегодня предложим ему выбрать, чем из этого он действительно торгует.

Эребус коротко взглянул в сторону хозяина навеса. Полосатое ухо вновь повернулось к ним, хотя сам старик продолжал смотреть на костяшки.

Хорошо.

Пусть слушает.

— Мне не нужна его карта. И не нужен путь, который он слишком охотно назвал.

Пальцы Эребуса легли на край миски.

— В Мёртвом рукаве слишком много вещей без клейма и слишком мало людей, готовых признаться, кому они принадлежат. Их не продают у костров. Улицы только смотрят на покупателя и решают, стоит ли вести его дальше.

Он подвинул воду ближе к Мии.

— Значит, где-то здесь есть место, в котором запрещённый товар перестаёт быть слухом и получает цену. Дом, двор, подвал — название не важно.

На мгновение в его взгляде промелькнуло прежнее сухое раздражение учёного, вынужденного работать с чужими суевериями вместо точных обозначений.

Затем оно исчезло.

Маска вернулась на место.

— Яхья знает, как туда попасть. Или знает того, кто решает, кому позволено спрашивать.

Эребус взял ложку и наконец попробовал рагу. Задержал пищу во рту, словно анализировал алхимическую смесь, после чего спокойно проглотил.

Вопреки ожиданиям, вкус оказался терпимым.

Это настораживало сильнее запаха.

— Поешь.

Он чуть откинулся назад, оставляя Мии достаточно пространства и для завтрака, и для ответа.

— А потом расскажешь мне, каким должен выглядеть человек, которого твой лев согласится провести не к очередной легенде, а к её хозяевам.

ЭРЕБУС ДОМА БЕЛЛАДОННА

Эребус не сразу ответил на предложение послать за Яхьей.

Он смотрел на Мию поверх края собственной чаши, пока та возвращалась от хозяина навеса и устраивалась на ковре. Уши, ещё недавно прижатые от неловкости, осторожность в формулировках, попытка доказать прежде всего самой себе, что вчерашний день не стал провалом. Даже азарт в последнем вопросе не скрывал главного: она не желала ударить в грязь лицом перед тем, кому позволила назвать себя своим господином.

В этом было что-то от Саги.

Не сходство характеров и не повторение чужих привычек. Скорее одинаковое упрямство существ, готовых истратить последние силы, лишь бы их слабость не стала чужим выводом. Они обе предпочли бы ошибиться в движении, чем замереть под тяжестью сомнений.

Эребус поставил чашу на ковёр.

— Нет.

Ответ прозвучал спокойно.

— За ним не пошлют.

Он провёл пальцем по краю миски, собирая оставшуюся каплю густого соуса, и посмотрел на неё так, словно в этом простом движении ещё оставалась часть утренней неторопливости.

— Вчера он говорил с тобой, потому что считал тебя дверью. Сегодня увидит того, кому эта дверь принадлежит.

Больше объяснений пока не последовало.

Миа могла решить, что он всё ещё обдумывает её слова. Что сопоставляет возраст льва, его манеру торговать, привычку читать чужие жесты и слишком удобное имя Исы. Отчасти это было правдой.

Но расчёт уже завершился.

Менялся не план.

Менялся сам Эребус.

Это не было иллюзией, наложенной поверх лица. Не заклинанием, способным придать голосу чужую интонацию, а движениям — убедительную небрежность. Маска наёмничества вообще редко строилась из прямой лжи. Ложь требовала помнить слишком много ненужных деталей.

Гораздо проще было перестроить мышление.

Отсечь моральные якоря.

Отодвинуть сомнения туда, где они не мешают решению.

Переставить приоритеты так, чтобы чужая жизнь перестала быть ценностью сама по себе и вновь стала тем, чем являлась в любой хорошо рассчитанной системе: ресурсом, угрозой, рычагом или расходом.

На подобных выходах Геката не раз брала его с собой в те части городов, где благородные имена произносили либо шёпотом, либо перед смертью. В трущобы, на чёрные рынки, в подвалы без окон и дома, чьи владельцы платили страже не за защиту, а за своевременную слепоту.

Она показывала ему изнанку сделок так же спокойно, как другой наставник показал бы устройство придворного этикета.

Пытки.

Допросы.

Показательные казни.

Шантаж, при котором угроза стоила дороже исполнения, но только до тех пор, пока все знали: исполнитель не дрогнет.

Геката прошла сквозь войну благородных и вынесла из неё простую истину — милосердие сохраняло цену лишь в руках того, кто умел обходиться без него.

К её удивлению, Эребус не испытывал отвращения.

Он задавал вопросы.

Почему ломают именно этот палец?

Почему оставляют одного свидетеля?

Почему угрозу произносят при слугах, но цену называют наедине?

Почему иногда выгоднее убить должника, чем получить долг?

Почему страх работает лучше золота только один раз, а правильно созданная зависимость — десятилетиями?

Методы наёмников казались ему не грязными.

Лишь недостаточно изученными.

Высшие эльфы любили рассуждать о чистоте рук, потому что марали их раз в столетие — зато сразу настолько основательно, чтобы следующим поколениям оставалось лишь красиво переписывать причины. Для потомка благородного рода в насилии не существовало ничего противоестественного. Только дурной вкус, плохая подготовка и отсутствие соразмерности.

Эребус поднялся.

— Собирайся.
Только стала уже.

В местном говоре вода означала больше, чем содержимое бурдюка. Она была покоем гостя, доброй волей хозяина, безопасностью под купленной тенью. Сделать чужую воду горькой значило вмешаться в то, за что человек уже заплатил, причинить вред тому, кого он привёл с собой, и тем самым создать долг.

У входа в лавку стоял зверолюд с пятнистой шкурой, похожий на гепарда. Худой, длиннорукий, с особенным спокойствием быстрых хищников, которым не требовалась широкая стойка, чтобы перекрывать дорогу.

Он появился там не случайно.

Стоял ровно на линии между гостями и хозяином.

Правая рука лежала слишком близко к поясу.

Под краем лёгкой ткани на предплечье проступало плохо сведённое клеймо работорговца.

Яхья коротко взглянул на него.

Одно движение глаз.

Проверка, которую можно было бы не заметить, не ожидай Эребус именно её.

Пятнистый чуть изменил положение стопы.

Дорога закрылась окончательно.

Короткий клинок вышел из-за пазухи одним движением.

Без замаха.

Без предупреждения.

Эльф оказался рядом с пятнистым прежде, чем тот успел перенести вес на носок. Лезвие прошло по горлу точно, вскрывая не человека, а заранее выбранную линию.

Зверолюд схватился за шею.

Между пальцами выступила кровь.

Он сделал один быстрый шаг, будто тело всё ещё пыталось исполнить привычный приказ скорости, но ноги уже не знали, куда его нести. Колени ударились о землю. Следом на песок опустилось всё остальное.

Эребус позволил ему упасть у входа.

Так, чтобы переступить через тело было возможно.

А не заметить — нет.

Красное быстро впитывалось в сухую землю. Песок темнел, принимая подношение без благодарности и вопросов.

Клинок остался в руке.

Эребус снова посмотрел на Яхью.

— Саар’дах. [Компенсация.]

Яхья не вздрогнул.

Только улыбка исчезла с его морды, будто её никогда и не было.

Взгляд старого льва опустился на тело у входа, на кровь, быстро уходящую в песок, затем вернулся к клинку в руке Эребуса. Ни возмущения, ни скорби. Пятнистый был частью проверки, а всякая проверка имела цену, особенно если проверяющий неверно оценил того, кого решил испытать.

Яхья это понимал.

Не понимал он другого.

Уши льва едва заметно подались вперёд, когда чужак заговорил на древнем наречии. Не на торговом говоре караванщиков, истёртом десятками дорог, а на языке старых клятв, погребальных песен и надписей, которые песок хранил дольше человеческой памяти.

— Нимраса ке та’хал эдар. Са’ир ан дар. Ва аз-рах… ма хадар? [Вчера ко мне пришла твоя напарница. Сегодня пришёл ты. Но этот язык… кто научил тебя словам мёртвых?]

Вопрос прозвучал тише прежнего.

Впервые Яхья смотрел на него не как на богатого чужака, чью стоимость ещё предстояло определить.

Теперь он пытался понять, кого именно недооценил.

Эребус не удовлетворил его любопытство.

Вчера он намеренно позволял местным считать себя сахиром — чужаком, знающим цену монете, но не умеющим слушать песок. Даже в разговоре с хозяином бурого навеса использовал лишь отдельные понятные образы, подтверждая то, во что окружающие и без того желали верить.

Язык он изучил ещё до поездки.

Но знание, показанное слишком рано, становилось предупреждением.

Намеренно показанная уязвимость — приманкой.

Долгая игра во взгляды окончилась. Мёртвый рукав получил ночь на размышления. Теперь Эребус сделал первый ход по законам, которыми здесь дорожили больше любых письменных правил.

Он вытер клинок о ткань погибшего и продолжил на том же наречии:

— Нимраса та’саль ке. Ан са’ир дар халем. Ашар далим на’хар. [Моя напарница задавала тебе вопросы. Я пришёл за ответами. Тебе дали достаточно времени на раздумья.]

Голос звучал глубже обычного.

Холодный, размеренный, почти завораживающий. Он не становился громче там, где другой попытался бы придать словам вес угрозой. В нём была лишь уверенность человека, уже определившего цену следующего отказа.

Так говорили далёкие предки пустынных народов.

*Дай путнику слово — и он вернёт тебе втрое больше.*

*Дай путнику надежду — и он умрёт прежде, чем песок успеет его сжечь.*

Яхья ещё раз посмотрел на мёртвого работорговца.

Теперь не как на потерю.

Как на уплаченную цену.

Затем лев медленно отступил от низкого стола, освобождая место напротив себя.

— Са’дар, хазир аз-рах. Келем та’саль, клин на’сар. [Садись, говорящий на старом языке. Посмотрим, сумеют ли ответы усыпить твой клинок.]

МИА НИМРАС

Мия взяла чашу, обхватила ее ладонями, понюхала, ненадолго прикрыв глаза, не ставя под сомнение содержание напитка, нет, лишь наслаждаясь ароматом. Какой купаж. Действия Яхьи говорили о многом и Миа приняла эти знаки добрых намерений, спокойно, с достоинством, не торжествовала, не наслаждалась, просто отпустила вчерашнее, и переключилась на сегодняшнее. Прошлое — опыт, нынешнее — шаги в будущее. К цели.
Почаще себе это повторяй, Миа Нимрас!
Только внутренне Миа не расслабилась, хотя тепло напитка, даже в ползущей под тень навеса жаре, приятно грело ладони. Напоминая лишь о том, насколько хрупким мог бы быть этот мирный момент. Она не спешила пить, не хотела обжечь язык и губы. Вместо этого Кошка посмотрела на Яхью, спокойно выдерживая его взгляд, не как путешественница, в поисках любых ответов, а как зверолюд, той же крови, что и сам Лев, которая уже давно разменяла свою жизнь на нечто большее, чем просто золото. Потом подула на напиток. Слушала диалог, цепляясь за слова и больше ни разу не взглянула на гепарда с перерезанным горлом. Достаточно было запаха. Крови и песка. Будь Миа в другой ситуации, она бы притянула сейчас самый страшный момент своего детства, но тогда был дождь, ночь и с перерезанным горлом, пытаясь не сдаться и что-то еще успеть, была ее мать. Откуда это сейчас в ее голове? Она отвлекается, ни к месту, ни ко времени, эмоции — враги.
И Кошка сделала первый глоток, осторожный, чтобы не обжечься.
— Как быстро ветер принес тебе мое имя, — произнесла Миа. Голос ее звучал тихо, но под навесом, где все еще висел запах кровавого железа и медленно остывающего чая, вперемешку со смолами и благовониями, он обрел странную весомость. Не просто торг, снова испытание. Миа была готова. Ни в коем случае не переоценивая себя, легкая тень сомнений не вредит никогда, лишь не позволяет расслабиться. Потерять бдительность, контроль и сделать неверный ход.
— Что ж, — Миа была улыбчива и обманчиво расслаблена, — хорошо, что сегодня мы лучше понимаем друг друга. Мы искатели, Яхья. Здесь таких как мы много. Таких разных и таких одинаковых, — своих золотых глаз со зверолюда не сводила.
— Искатели и исследователи. Мы исследуем границы, — Кошка сделала маленький глоток чая, опуская взгляд и тут же вернула его обратно. Миа тоже умела плести слова, создавая на пустом месте загадки.
Яхья чуть прищурился. Кончик его хвоста мазнул по ковру и замер.
— Границы? — переспросил он, и в этом слове скользнуло нечто похожее на интерес, смешанный со звериным чутьем.
Миа продолжила.
— В песках много границ. Между жизнью и смертью, между оазисом и бескрайним раскаленным песком.
Все окружение, застывшее за пределами навеса, не изменило ни своих поз, ни местоположения. Молчаливые свидетели переговоров, готовые вмешаться в любой момент. На чьей только стороне?
— Между тем, что мы называем порядком, и тем, что этот порядок скрывает, между правдой и легендой, — вытянув свои губы, Кошка подула на чай.
— Нам нужна карта, чтобы найти путь к легенде. Нам нужно знать, где именно старые границы перестали подчиняться нынешним правилам. Путь, который ведет не к богатству, а к знанию. И контролю. Мы ищем не просто старые кости, Яхья. Мы ищем ключ к прошлому, который позволит нам построить будущее. Знание, которое скрыто в этих землях, может изменить многое, — Миа продолжала говорить тихо, заставляя себя слушать.
— При условии, что здесь вообще что-то скрыто. Не мы первые, ведь так? Но, вдруг, мы именно те, кто достигнет цели.
Легко произносила "мы" раз того требовала ситуация, но свое место знала. Кормила Льва искренностью. И ни единая душа не обвинила бы ее сейчас в обратном. За краем навеса лавки мелькнули на мгновение и исчезли рыжие уши мелкой зверолюдки. Ее присутствия, где-то рядом, становилось уже слишком много.
Пауза. Кошка не спешит, хотя время здесь тоже имеет свою цену.
Яхья молчал, его взгляд буквально пронзал Мию насквозь. Но в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание и расположение, но тут же сменилось прежней внимательностью, и там, на дне, осторожностью. Он знал, что вязь ее слов не была пустой болтавней. Кошка, которую он вчера называл "глупой" и поил дрянью, а сегодня дал чашу, сам готовя напиток и сам делая первый глоток, теперь говорила как госпожа, а ее спутник — как тот, чьи мотивы были куда глубже, чем простое любопытство или жажда наживы.
— Все так говорят.
— Все, — Миа легко согласилась, — разве они говорят не правду? Говорят и платят. В чем подвох?
Яхья поставил свою чашу на столик.
— Я говорю о знании, которое стоит больше монет,– наконец произнес Лев, медленно отодвигая свою чашу еще дальше.
Миа качнула головой и улыбнулась широко и остро.
— У всего есть цена. Тебе ли не знать, — Лев хмыкнул. Миа посмотрела на Его милость. Ее взгляд задержался на лице лорда Белладонна. В нем не было ни тени сомнения, ни намека на то, что она свернула на неверное направление диалога. Она знала, что Его милость готов к любому ее решению, и это знание давало ей силу. Даже если Его милость сейчас соответствовал моменту, как и она сама.
— Иса... или кто бы то ни был, ценит не только золото, но и прецедент. Иначе, зачем все это, верно? Могу ошибаться, но...
В глазах льва блеснула искра. Он видел перед собой не просто искателей приключений и костей из старой легенды, он видел тех, кто пришел не торговаться, а требовать, опираясь на законы торговли и договоренностей, которые сам же и чтил.
— Легенды не появляются из пустоты. И тут всегда возникает вопрос — почему кости просто лежат в песке и ждут своего часа? Какого часа они ждут? И лежат ли еще? — Кошка пожала плечами, подавшись вперед, тоже поставила чашу на столик.
— Ответ простой, хоть и немного странный, а то и пугающий. У костей из легенд должен быть хозяин. И вот, время пришло, — Миа дернула губами в улыбке, —  и нет, это не значит, что это всего лишь «тот, кто хорошо платит». Хозяин тот, кто способен выдержать мощь всей этой силы, — посмотрела на лорда Эребуса, — упаси тебя древние, Яхья, проверять и это. Не угроза, лишь совет "не глупой" Кошки, — приложила руку к сердцу, — прими его, не выбрасывай, — кивнула головой.
Опустила руку и пересела в подушках удобнее.
— Концентрированная сила, о которой не говорят или говорят со страхом, требует определенного ммм... «сосуда». Мы платим за возможность проверить древнюю легенду. Возможность, заметь. Что тебе с того, кроме выгоды? И не только тебе. Исе. Кому еще? Легенды выбирают тех, чья внутренняя структура совпадает с их собственной сутью. Так? Вот и проверим.
Еще улыбка.
— Почему мы говорим не с ним, а с тобой? Ты посредник, я понимаю. Иерархия, процент... но где гарантии, что ты передашь наши слова верно? Это лишь вопрос, не обвинение. Как по мне, хватит проверок и недоверия. Сделка должна быть честной, может Исе стоит взглянуть самому, чтобы понять, согласен ли он на нас потратиться?

МИА НИМРАС

— Ей? — Миа не сдержалась и переспросила. Удивилась, бросив быстрый взгляд на Яхью, потом посмотрела на Лорда Эребуса. Она и не предполагала, что загадочный Иса может быть... женского пола.
Или? Это новая игра, подмена реальности, что?
Ее хвост плавно проскользил по ковру и вернулся в исходное положение. И пусть это было не важно, ключевые моменты заключались в другом, в успехе, но Нимрас четко осознала сейчас, насколько она все-таки узко мыслит. И предположить не могла. Хороший ей урок, чтоб не придумывала в своей голове того, чего нет, а основывалась лишь на фактах или полученной информации.
А дальше, Яхья продолжил плести канву слов и самокопания свои Кошка закончила.
Очень вовремя.
Под навес зашла мелкая зебра. Да, Миа встречала и ее, в первый же вечер прибытия в Мертвый рукав, она тоже сидела на песке, с той рыжеухой пустынной лисицей, которая все время крутилась рядом,  попрошайничала, трогала украшения — камушки. Сейчас стоило быть внимательной. К Яхье и... к Исе?! Лев говорить перестал до того, как ему было велено. Не детским голосом. Брошенным на него совсем не детским взглядом. Кошка забеспокоилась, чувствуя неладное, ноздри ее активно трепетали, а несколько растерянный взгляд достался лишь Лорду Белладонна. Потом мертвому зверолюду-гепарду, он то точно не выдаст. Интуиция подсказывала — ничего хорошего не жди.
На деле же все обстояло иначе.
Это что, иллюзия, контроль сознания... что? Не хотела бы Миа оказаться на месте полосатой девочки, будь это второй вариант. Кошка хлопнула глазами и учтиво склонила голову в приветствии той, кто сейчас на них смотрел, той, кто с ними сейчас говорил.
— Госпожа...
Лорд Белладонна получил кость. Нимрас вытянула шею, в попытке увидеть побольше, но видно было плохо. И это смешанное чувство внутри, очередной маленькой победы, еще одного шага к цели и усиливающегося с каждым этим шагом беспокойства. Может быть, Нимрас просто излишне мнительна, оказавшись в новом месте, со своей спецификой, порядками и устоями, а может древний как этот мир инстинкт самосохранения у нее работал безошибочно. Что то было не так. И речь сейчас не шла о том, что ребенок говорит голосом ему совершенно не подходящим. Взгляд Кошки почти случайно задержался на глазах маленькой зебры. А она  посмотрела на нее. Миа втянула носом воздух. Взгляд словно прошивал пространство между ними обжигающим лучом. В нем было что-то гипнотическое, тягучее, словно густой мед или темная вода в глубоком колодце. Затылок вдруг закололо иглами, а сердце начало увеличивать ритм. В глазах напротив не было агрессии, даже никакой скрытой угрозы, нет. Скорее, это была абсолютная, пугающая уверенность. И знание. Словно эта девочка, которая потеряла свое тело и мысли, знал о тебе все. О них. Лорд Белладонна исключением не был. Что ели на завтрак, о чем мечтали в детстве и какую самую страшную тайну прячут под слоем холодной вежливости и уверенности. В таком взгляде не просто теряешься. В нем пропадаешь навсегда.  Но Кошка смотрела, как будто вдруг понимая, что стоит ей сейчас моргнуть, закрыть глаза на мгновение и уже не сможет она вспомнить, зачем вообще сюда пришла и кто она такая была до этой встречи. Девочка прервала зрительный контакт первой. Миа же, почувствовав резкое облегчение, прикрыла свои золотые глаза, ровно и тихо выдохнув через нос. В попытке избавиться от ощущения, что часть ее навсегда осталась в  том взгляде. Опять фантазии. Все хорошо. Не забывай, лишь информация и факты.
Сделка состоялась. Их снова ждал путь. Миа улыбнулась, едва не начав подниматься с подушек, как вдруг маленькая зверолюдка вновь посмотрела на нее. И задала свой неожиданный вопрос. И Нимрас улыбнулась, вежливо и мягко еще раз. Кому же принадлежит этот взгляд и голос, кто эта таинственная Иса, которая будет ждать их в указанной точке пути? Как жаль, что Лорд Белладонна был ей понятен. Ответ Его милости на любой вопрос Миа бы послушала. Но, кажется, о них знали почти все. Если не все.
— Госпожа... — в последний момент Миа опомнилась, чтобы не поставить впереди слово "моя".
С чего это вообще вдруг?!
Облизала свои губы, подбирая слова для ответа.
— Решение это приняла моя прабабка. Ее звали Муза Аль-Авфи. Она мало говорила об этом, а со мной, ребенком лишь один раз. Но ее историю я помню. В ее родном поселении в самом сердце Великих Песков жизнь текла медленно, как вода сквозь песок, утром охота или сбор редких пустынных трав, днем долгая жара и вечерние дела или истории у костра о наших предках. Она такая красивая была. В поселении ее считали прилежной, но слишком странной, задумчивой. Пока другие обсуждали торговые пути и продажи, мечтали выгодно выйти замуж, она часами смотрела на горизонт, где марево воздуха дрожало над далеким городом из белого камня. Чтобы глупости в ее голове больше не плодились и знала она свое место, ей мужа нашли. А она не любила его совсем. И сбежала в ту ночь, когда луна была особенно высокой и холодной. Оставила за спиной уютную хижину, запах сушеных трав и тепло родного очага. В ее походном мешке лежало лишь немного сушеного мяса, пара фляг воды и старый амулет. И золото. Много. Она его украла, — Миа пожала плечами.
— Вот так, банально и просто, на первый взгляд. А если присмотреться лучше — что же плохого в том, чтобы желать себе лучшей жизни? И пытаться. Она добралась до Сильвании.  По пути прадеда моего встретила. Вот где настоящая любовь. Туманы наши еще очень любила. Говорила — " только здесь в моем сердце горит огонь, который не смогла бы потушить ни одна пустынная буря". И что все проклятия перед этим огнем бессильны. Умирая, отдала мне вещь, которая, как сказала, будет хранить и меня.
Кошка обвела взглядом всех присутствующих и в тени шатра и немых слушателей за его пределами. Посмотрела на Его милость, пытаясь понять, все ли она сделала верно. Как будто одного его взгляда хватит, чтобы развеять ее опасения. И пусть это будет просто любопытство загадочной Исы и желание "посмотреть ближе", а не что-то, чего Миа пока не понимала. Иначе...
Нимрас бы ни за что здесь не осталась.
— Так у нас появился новый дом. Сложилось, как сдожилось. Хорошо или плохо, — Кошка пожала плечами, — по-разному. Время покажет, история зверей, покинувших свое племя, ведь еще не закончена.

МИА НИМРАС

Миа улыбнулась, самой очаровательной из своих улыбок, учтиво склонила голову перед маленькой зеброй с глазами и голосом той, кто вне всяких сомнений имеет здесь вес и власть, и коротко лизнула свои вдруг пересохшие губы.
Бледная госпожа...
Кошка или нервничала, или на простой вопрос, который якобы ни на что не влиял, хотела ответить как нужно, только столь простое заключение, комментарий, вновь притянуло весьма глубокие смыслы. Она ведь и правда продолжает идти, словно так и не нашла своего места, своего истинного предназначения, того, что ищет там, за горизонтом.
Девочка пришла в себя. Стоило к ней присмотреться, она вновь превратилась в обычного ребенка. Беспокойная, живая, потерявшая жутковатую маску. Милая растерянность, плечи вперед, сутулится, рассматривает всех по очереди. А взрослые рассматривают ее, лорд Белладонна так и вовсе — с академическим интересом. Миа улыбнулась ласково и смотреть на девчонку перестала. Она ведь отдала девчонкам-попрашайкам камушки со своего наряда, а вдруг переданные загадочной Исе, они еще сыграют свою роль?
Диалог продолжался. Настоящие испытания только начинались. Встретимся, если прочтете дорогу... что ж.
Им лишь дали шанс. С какой вероятностью удачи?
Миа вновь облизала свои губы. Встреча была завершена. Благодарность за работу и, кажется, Яхья попытался умело скрыть свое искреннее довольство, но не вышло. На этом и правда всё. Кошка поднялась с подушек следом за Его милостью. Добрый песок, вчерашний чай. И подарив льву свой долгий, золотой и такой выразительный взгляд, Нимрас навес с благовониями покинула. Уверенно и грациозно.
Мертвый рукав вновь зажил в своем привычном ритме. Она и лорд Белладонна уже не вызывали такого интереса, как до встречи в лавке с благовониями, но от этого факта Миа не расслабилась ни капли. Это место казалось ей живым, подчиняющимся чьим-то решениям и приказам, как улей, все четко структуировано, у всех есть свое предназначение и все делают то, что должны и не спрашивают, что дальше. Ощущение это усиливалось с каждым часом пребывания здесь.
Как только они отошли подальше от навесов, Его милость сбавил шаг, извлек из кармана полученную кость, протянул ей. И Миа остановилась вовсе, положив ее на ладонь, только сейчас рассмотрев как следует. Странная карта. Попади она в руки Кошке, она бы и не догадалась, что эти линии могут обозначать путь. Нет сторон света... ничего, лишь линии. Пальцем, Нимрас потрогала их, провела как будто по каждой. Перевернула, смотря под другим углом. С силой закусила нижнюю губу, словно легкая боль подсказала бы ей путь к знанию.
— Может быть, это не маршрут, в привычном нам понимании. А что-то вроде предупреждения. Смысл не в расстоянии. Иса сказала. И дорога не прямая. Образно выражаясь, скорее всего. Вдруг, каждая линия обозначает и направление, и место, где указанный путь может стать ложным, — вздохнула, — но, если это и так, как нам определить верное направление? — вздохнула, — я не знаю.  Ваша милость, мы что, отправимся в путь одни? Без проводника? Может быть, стоит нанять... — поджала губы. Как ей показалось, стоило начать говорить в слух — очевидно же, плохая это идея.
— Эта карта ни чем не отличается от рисунка на песке, — хотела еще добавить про "мы очень рискуем", но не добавила. Им предоставили возможность и если они совершат ошибку — пески их похоронят. Точно как в ее сне.
Вернувшись под свой навес, Миа чувствовала себя странно. Хорошо, получила от лорда Белладонны задание, собрать все необходимое, а то вновь погрузилась бы в размышления и притянула бы то, чего на самом деле нет. С другой стороны, ни один из вариантов исключать было нельзя. И доверять. Никому. Бросала быстрые взгляды на Его милость, приступившему к изучению карт. Сама же принялась собираться, время до того, как солнце перестанет касаться верхушек шатров, пролетит очень быстро. Заплатила хозяину их шатра, за верблюдов, двух, за воду без песка. С запасом, из расчета не на два дня, больше, на четыре. Если вдруг они поймут, что дорога увела их не туда и придется возвращаться к черте на кости и снова идти дальше, выбирая другой вариант. Еда, простая и питательная, ткань для палатки, компас, огниво, оружие. Оделась, заворачивая свое тело в несколько слоев ткани. Хозяин шатра наблюдал, пересчитывая бусины на своих четках и едва заметно улыбался. Но советы давал дельные, как, например, о том, что воду в бурдюках нужно подсолить, так она поможет сохранить влагу. И взять побольше фиников, это "хлеб пустыни". Миа не знала о таких вещах. Да и откуда? Когда сборы уже подходили к концу у их шатра вновь появилась рыжеухая девочка, поманила ее пальцем и стоило Кошке подойти, как мелкая схватила ее за руку, вложила туда камень, похожий на простой песчаник, с нанесенным на нем орнаментом, и сбежала. Не зная, что с этим делать, Миа отбросила все подозрения и вложила его в одну из сумок, прикрепленных на верблюде. Инструмент, веревка... конечно, как в пустыне без веревки?
— Пора, Ваша милость. Надеюсь, я ничего не забыла. Или не взяла по незнанию. Что нужно говорить, отправляясь в путь здесь? Кажется, уместно будет повторить фразу — пусть песок будет добрым, но я не уверена, что это работает в отношении прибывших сюда издалека. И конкретно той, что все еще продолжает идти. Да и нам в запретные пески, получается. Раз Иса так себя называет. Но нас все получится. Я верю.

ЭРЕБУС ДОМА БЕЛЛАДОННА

Эребус не ответил сразу. Костяной жетон снова лежал поверх карт, прижатый с одного края латунной линейкой. Несколько грубых царапин на его поверхности уже успели обрасти карандашными отметками, тонкими линиями и короткими пометками на полях. Современная карта торговых путей почти не помогала. Старая, составленная задолго до того, как часть караванных дорог окончательно умерла, была полезнее, но и она начинала лгать там, где заканчивались привычные маршруты. Последние слова Мии всё ещё оставались где-то на краю внимания: «У нас всё получится. Я верю.» Вера не являлась инструментом, которому Эребус привык доверять, но иногда она неплохо заменяла человеку точные данные, которых у него всё равно не было.

Он провёл ногтем вдоль первой царапины и повернул кость между пальцами.

— Вчера я решил, что эти линии нужно читать не как расстояние, а как последовательность ориентиров. Иса сама велела не искать смысла в расстоянии и не идти прямой дорогой. Это оставляло немного вариантов.

Жетон лёг рядом со старой схемой высохших русел.

— Но твоя мысль объясняет то, что меня не устраивало. Возможно, дело не только в последовательности мест. Каждая следующая отметка может иметь смысл лишь после предыдущей. Не направление, а условие перехода. Дошёл до одного ориентира — только тогда получаешь право правильно прочесть следующий.

Палец остановился на одном изломе. Несколько мгновений Эребус молча сопоставлял его со старой картой.

— В таком случае часть этих линий действительно может предупреждать о ложном пути. Не отдельным знаком, а самим способом чтения. Попытаешься заранее соединить всё в одну красивую схему — и именно этим совершишь ошибку. Пустыня здесь не лист бумаги. Она сама является частью текста.

Такой принцип ему нравился гораздо меньше обычной карты и именно поэтому значительно больше как задача. Эребус убрал жетон во внутренний карман, свернул карты и уже собирался затянуть ремни на тубусе, когда над навесами раздался короткий посвист, слишком чистый для Мёртвого рукава.

Он поднял голову.

Птица появилась между выцветшими полотнищами шатров почти внезапно. Небольшая, стройная и слишком яркая для этого мира охры, пыли и выжженной ткани. Перья отливали густым аметистом, а на солнце по крыльям пробегал холодный фиолетовый блеск, будто в живое тело каким-то образом вплели тончайшие пластинки минерала. Эребус узнал её прежде, чем она успела закончить круг, и без удивления протянул руку. Птица спокойно опустилась на предплечье; на тонкой лапе был закреплён свёрнутый в узкую трубку клочок бумаги. Никаких печатей. Они были не нужны.

— Разумеется.

Слово прозвучало не удивлённо, а с тем оттенком сухого раздражения, который появлялся у Эребуса всякий раз, когда внешний мир напоминал о своём существовании в особенно неудобный момент. Он снял записку. Первые строки прочёл быстро, на следующей взгляд задержался, затем вернулся выше и перечитал небольшой отрывок ещё раз.

Лицо почти не изменилось. Только угол рта заметно опустился, а между бровей легла тонкая складка. Этого было достаточно. Геката не тратила подобный способ связи ради перемены погоды, ошибки управляющего или бытовой неприятности.

Эребус дочитал до конца, сложил бумагу пополам, а затем методично разорвал её на узкие полосы. Обрывки отправились в металлическую чашу. Искра, сухое шуршание вспыхнувшей бумаги, короткое жёлтое пламя — и через несколько мгновений от послания остался лишь ломкий серый пепел. Он перевернул чашу в песок и растёр остатки носком сапога, не оставляя ни одной целой строки.

— Она получит ответ позже.

Птица всё ещё сидела на его руке. Эребус поднял предплечье, и аметистовое пятно сорвалось в воздух, быстро набрало высоту и вскоре растворилось в слепящем белом небе. Он ещё несколько секунд смотрел ей вслед, прежде чем затянуть перчатку плотнее.

— Ничего, что требует нашего возвращения. Пока.

Последнее слово явно не пришлось ему по вкусу, однако развивать тему он не стал. Проблема существовала где-то за пределами пустыни, а перед ним лежала другая, и смешивать два уравнения до тех пор, пока они не начали влиять друг на друга, Эребус считал дурной методикой. Он проверил крепления тубусов, подтянул ремень дорожной сумки и вывел из-под навеса своего верблюда.

Мёртвый рукав провожал их тем же способом, каким встретил: взглядами. Никто не преграждал дорогу и не желал счастливого пути. Торговцы продолжали спорить о цене, дети крутились между навесами, вьючные животные недовольно фыркали на жару, а над очагами уже дрожал прозрачный воздух. Только некоторые головы поворачивались вслед чужакам чуть дольше обычного. Вчера они вошли сюда, собирая слухи. Сегодня уносили с собой кость, полученную от Бледной госпожи запретного песка.

Лишь когда первые шатры остались позади, Эребус заговорил снова.

— Проводника брать не будем. Иса достаточно ясно предупредила нас не идти прямой дорогой. Человек, всю жизнь водивший караваны, будет постоянно пытаться исправить её маршрут по собственному опыту и, что хуже, скорее всего окажется прав по всем обычным меркам. Нам сейчас нужен не правильный путь. Нам нужен именно её путь.

Стоянка постепенно растворялась за спиной. Сначала исчезли человеческие голоса, затем стук посуды, ругань и рычание животных. Некоторое время над землёй ещё держался дым, но вскоре и он истаял в горячем воздухе, оставляя вокруг лишь пустыню, куда более разнообразную, чем бесконечные волны золотого песка на дешёвых гравюрах. Дюны то отступали, открывая широкие пласты белёсой потрескавшейся глины, то сменялись твёрдой каменистой равниной. Из земли местами выступали тёмные рёбра породы, нагретые почти до чёрного блеска. Вдали тянулись низкие гряды выветренного песчаника, похожие на стены города, которого никогда не существовало, а между ними ветер собирал мелкую пыль в длинные волокна, словно тянул по земле прозрачную ткань.

Эребус сверялся с жетоном нечасто. Слишком частая проверка создавала ложное ощущение контроля там, где контроля пока не существовало вовсе. Некоторое время путь шёл вдоль неглубокой впадины, почти полностью занесённой песком, и именно там он неожиданно вернулся к разговору, никак не связанному с маршрутом.

— Ты вчера очень старательно сделала вид, что мой язык тебя не удивил. Я говорю о наречии Яхьи.

Он продолжал смотреть вперёд.

— Я изучил его до поездки. Современный торговый говор бесполезен, если собираешься искать место, существовавшее раньше большинства нынешних дорог. Старые храмовые надписи, погребальные формулы, караванные клятвы — всё это писали иначе. Я не люблю работать через переводчиков. Переводчик всегда добавляет к тексту себя, даже если уверен, что всего лишь переносит смысл из одного языка в другой.

Ветер бросил горсть песка по складкам дорожной ткани. Эребус поправил шарф и продолжил уже спокойнее, будто речь шла о давно проверенном лабораторном принципе.

— К тому же мёртвые языки редко бывают действительно мёртвыми. Обычно просто заканчиваются люди, которым выгодно говорить на них вслух. Эта земля слишком много раз меняла хозяев. Города исчезали, границы переносили, культы объявляли ересью, а через несколько столетий снова выкапывали из песка и называли древней традицией. Язык переживает подобное лучше камня. Особенно если на нём записаны долги, клятвы и право собственности. Люди забывают богов быстрее, чем формулировки, по которым им должны деньги.

В голосе мелькнула сухая усмешка, но исчезла так же быстро. Несколько минут путь продолжался только под мерный шум шагов и шелест песка, пока Эребус снова не достал костяной жетон и, сравнивая очередную царапину с очертаниями местности, словно между прочим не произнёс:

— К слову о старых вещах. Я был уверен, что историю о своей прабабке ты придумала на месте. По меньшей мере половину.

Теперь ирония была уже заметнее.

— Слишком удобный ответ. Пустынный род, побег, украденное золото, Сильвания, вещь, оставленная тебе перед смертью — и всё именно в тот момент, когда Иса спрашивает, почему зверь твоей крови покинул племя. Это выглядело как хорошая импровизация.

Он ненадолго замолчал, после чего добавил совершенно спокойно:

— Я ошибся. Что делает её вопрос значительно интереснее. Если твоя прабабка действительно была родом из Великих Песков, а перед смертью оставила тебе вещь, которую считала способной тебя хранить, это уже не просто семейная история. По крайней мере, пока мы не докажем обратное. Если эта вещь сейчас с тобой — держи её при себе.

Просить показать её Эребус не стал. Пока для этого не существовало достаточной причины, а любопытство, даже научное, оставалось плохим основанием вмешиваться в переменную только потому, что она внезапно приобрела новое значение.

К полудню жара окончательно стала тяжёлой и вязкой. Воздух над камнями дрожал настолько сильно, что дальние гряды ломались на отдельные плавающие острова. Эребус несколько раз менял направление, сверяясь то со старой картой, то с рельефом, пока наконец не натянул повод и не остановился перед ничем не примечательной впадиной.

Он спустился на землю, опустился на одно колено и провёл ладонью в перчатке по поверхности. Под тонким слоем песка обнаружилась сухая светлая глина. Несколько шагов в сторону дали тот же результат.

Эребус достал старую карту.

На ней в этом месте проходило русло.

На современной схеме его уже не существовало.

Рядом лёг костяной жетон.

Одна из первых отметок, которую он ещё в Мёртвом рукаве счёл возможным обозначением старого русла, получила первое полевое подтверждение.

— Значит, хотя бы в этом Иса не заставляет нас гадать вслепую.

Следующая царапина, однако, уходила вовсе не вперёд, к предполагаемой точке встречи, а вдоль давно мёртвого русла в сторону, которая визуально отдаляла их от цели. Эребус некоторое время смотрел на обе отметки, затем неторопливо сложил бумажную карту и убрал её обратно в тубус. В руке осталась только кость.

— Вот теперь интересно.

Он посмотрел туда, где старое русло постепенно исчезало под песком.

— До этого момента мы пользовались картами. Теперь начинается карта Исы.

ЭРЕБУС ДОМА БЕЛЛАДОННА

Эребус принял бурдюк, но пить не спешил. Некоторое время он просто держал его в ладони, глядя не на воду, а на белёсую полосу древнего русла, уходившую между барханами. Пустыня успела за несколько часов сделать то, чего не удавалось большинству собеседников: начать его раздражать без единого слова. Песок собирался в складках одежды, скрипел на зубах, забивался под ремни, стирал следы быстрее, чем их успевали осмыслить. В лаборатории любое вещество имело сосуд, любую реакцию можно было отделить от среды, любую ошибку — повторить и проверить. Здесь сама среда была ошибкой, непрерывно меняющей исходные условия. Даже земля под ногами отказывалась оставаться землёй: стоило сойти с плотной корки старого русла, и сапог проваливался глубже ожидаемого, песок хватал за голень и заставлял вытягивать ногу с медленным, вязким сопротивлением.

— Мнительность здесь полезнее самоуверенности, — произнёс он наконец и сделал небольшой глоток из предложенного бурдюка. — Пока она заставляет смотреть дважды, а не придумывать опасность там, где её нет. Но в одном ты права: если испытаний достаточно много, человек перестаёт считать их испытаниями. Первую странность он замечает. Пятую объясняет совпадением. Десятую уже принимает за часть пейзажа.

Он вернул бурдюк и снова посмотрел вдоль русла. За время перехода Миа несколько раз опускала голову ниже обычного и резко вскидывалась спустя мгновение. Эребус не комментировал это раньше, но сейчас причина становилась слишком очевидной, чтобы оставлять её без замечания.

— Поэтому не пытайся замечать всё. Ищи то, что меняется. И пей, когда тело требует воды. Я видел, как ты засыпаешь в седле. Экономия, после которой начинаешь пропускать куски дороги, называется уже не экономией.

Последняя фраза прозвучала сухо, почти буднично. Сам Эребус ощущал жажду иначе — не острее, но настойчивее, как раздражающую примесь в растворе, которую невозможно отфильтровать, потому что она содержится уже в самом растворителе. Горло пересыхало слишком быстро, дыхание становилось горячим, кожа под тканью будто принадлежала не ему, а пустыне, постепенно вытягивающей из организма влагу через каждую пору. Некоторое время он терпел это из чистого упрямства, затем остановился. Не потому, что организм уже не справлялся, а потому, что дальнейшее терпение становилось столь же бессмысленным, как отказ пользоваться инструментом только ради доказательства собственной выносливости.

Эребус снял одну перчатку и положил два пальца на внутреннюю сторону запястья. Несколько ударов сердца он просто считал пульс, затем закрыл глаза. Изменение началось без жеста, без вспышки и без эффектной формулы. Плоть редко нуждалась в театре. Она понимала приказы куда лучше людей, если приказ был сформулирован достаточно точно.

Под бледной кожей на мгновение обозначилась тонкая сеть потемневших сосудов. Пульс сбился, замедлился, затем выровнялся уже в другом ритме. Эребус медленно вдохнул, удерживая внимание на собственном теле так же, как удерживал бы реакцию над пламенем: не силой, а последовательностью малых поправок. Он заставил кровь меньше отдавать тепло поверхности, изменил работу кожных желёз, приглушил лишние потери влаги и перестроил дыхание так, чтобы сухой воздух меньше обжигал внутренние ткани. Глубже, там, где обычный человек не мог приказать себе даже пошевелиться, магия плоти затронула органы, перераспределяя расход воды и замедляя те процессы, которые в жаре лишь бессмысленно ускоряли истощение. Это не было превращением в пустынное животное и не делало воду ненужной. Оно лишь отнимало у жары часть её преимущества.

Цена была мгновенной. Вдоль позвоночника прошла судорога, под рёбрами сжалось так, будто кто-то на несколько мгновений повернул внутренности вокруг собственной оси. Эребус медленно выдохнул через зубы, переждал боль и только после этого открыл глаза. От виска к скуле ещё тянулась тонкая тёмная жилка, постепенно бледнеющая вместе с завершением перестройки.

— Вот теперь несколько лучше.

Он натянул перчатку обратно.

— Магия плоти не прощает приблизительного знания собственной анатомии. Можно сделать себя устойчивее к жаре. Можно с тем же успехом заставить сердце остановиться, будучи совершенно уверенным, что всего лишь меняешь его ритм.

Эребус снова двинулся вдоль русла, некоторое время пробуя изменившееся тело в движении. Жара не исчезла. Солнце по-прежнему стояло над головой тяжёлым белым диском, песок по-прежнему обжигал воздух, однако давление стало иным — не таким непосредственным. Организм больше не боролся с пустыней в каждом вдохе, а терпел её, как терпят неприятное, но рассчитанное воздействие.

Он позволил себе несколько минут молчания, прежде чем вернуться к тому, что Миа сказала о языке. Её уверенность, что в Кехт-Азаре он сможет прочесть все надписи и верно истолковать каждую формулу, была лестной лишь в том смысле, в каком лестным могло быть завышенное представление о точности инструмента. Эребус не любил неточные инструменты ещё сильнее, чем неправильные комплименты.

— Насчёт текстов ты предполагаешь слишком многое. Разговор с Яхьей был проще, чем надпись на стене храма, которому несколько тысяч лет.

Он обходил участок рыхлого песка по твёрдому краю русла, не спеша, словно сама тема требовала того же аккуратного шага.

— Мёртвым язык становится не тогда, когда исчезает последний человек, способный произнести его слова. Это слишком простое определение. Иногда слова остаются. Даже грамматика остаётся. Умирают значения.

Эребус на мгновение поднял взгляд к мареву над горизонтом.

хлопать и бросая в лицо мелкую каменную крошку. Эребусу приходилось несколько раз останавливаться, чтобы осмотреть местность выше человеческого роста. Один ориентир оказался вовсе не объектом, а отсутствием объекта: две гряды расходились, оставляя между собой узкий просвет, который с близкого расстояния почти исчезал. Следующая отметка заставила их пройти через него.

За грядами лежала неглубокая каменная котловина. Солнце уже начало уходить с зенита, и одна её половина погрузилась в длинную тень. Там песок сохранил следы гораздо лучше. Эребус заметил их, но не остановился сразу: неглубокие вмятины могли принадлежать животным, старым караванам, случайным путникам. Лишь спустя несколько шагов стало ясно, что ветер стирал здесь не всё. Некоторые углубления повторялись слишком регулярно. Кто-то проходил этим путём раньше.

Не один раз.

Эребус присел, не касаясь следов рукой, и долго смотрел на то, как они исчезают среди камней. Определить возраст было невозможно. Часть могла быть недельной, часть — вчерашней. Пустыня охотно уничтожала время вместе с формой.

— Значит, по крайней мере путь существует не только на кости.

Это было всё, что он сказал.

Дальше жетон потребовал ещё одного поворота. Затем ещё одного. Если смотреть на общий маршрут, он казался бессмысленным: длинная дуга вокруг каменной возвышенности, проход через ложбину, возвращение почти в обратном направлении и наконец подъём к массиву песчаника, который всё это время оставался далеко справа. Но теперь логика Исы становилась очевиднее. Прямая дорога к этому массиву проходила через открытое пространство, где путников можно было заметить за много миль. Маршрут по кости прятал их между руслами, грядами и складками рельефа, словно сам путь был не просто испытанием, а способом подойти незамеченными.

Эребус отметил это, но не сделал вывода вслух. Он пока не знал, от кого именно Иса предпочитала скрывать посетителей.

Солнце медленно снижалось. Жара не исчезла, однако стала иной — менее прямой, зато накопленной в камне. Скалы отдавали дневное тепло так, будто под поверхностью ещё горел невидимый огонь. Перестроенное тело Эребуса переносило путь лучше, но магия плоти не отменяла усталость. Она лишь перераспределяла цену. Мышцы становились тяжелее, внимание требовало всё больших усилий, а внутри росло неприятное чувство, что организм уже несколько часов живёт в режиме, для которого не был создан природой. Любая искусственная форма рано или поздно начинала требовать возврата к исходной.

Последний участок оказался самым неудобным. Песчаник поднялся стеной, на первый взгляд совершенно цельной. Ни ворот, ни лестницы, ни даже тропы. Только слои камня, выточенные ветром в длинные горизонтальные линии. Костяной жетон, однако, больше не давал поворотов. Его последняя царапина заканчивалась здесь.

Эребус долго осматривал склон, сперва снизу вверх, затем вдоль основания. Ничего. Он прошёл несколько десятков шагов в одну сторону, вернулся, затем в другую. Только при взгляде под острым углом заметил, что одна из теней не совпадает с направлением остальных.

Щель.

Настолько узкая снаружи, что её легко принять за обычную трещину в массиве. Но за первым изломом камень уходил глубже, образуя проход. Ветер почти не проникал туда, и уже через несколько шагов солнечный свет становился мягче. Песок под ногами сменился мелкой холодной крошкой. Дальше стены расходились.

Только там проявилась работа рук.

Не фасад великого храма и не величественные ворота древнего города. Гораздо скромнее и оттого неприятнее: выровненная плоскость в скале, остатки резьбы вокруг тёмного проёма, несколько почти стёртых символов на камне. Всё это можно было принять за заброшенную гробницу какого-нибудь давно забытого местного рода, если бы не костяной жетон, приведший их сюда с такой упрямой точностью.

Эребус остановился перед входом и некоторое время просто смотрел на него.

Это был не Кехт-Азар.

По крайней мере, ничто из того, что он знал о Кехт-Азаре, не позволяло принять этот скромный скрытый вход за руины, окружённые столькими легендами. Иса обещала место, где с ней будет удобнее говорить. Похоже, именно его они и нашли.

У основания скалы оставалась широкая полоса тени. Эребус снял перчатку и коснулся камня. Тот всё ещё хранил тепло дня, но после открытой пустыни казался почти прохладным.

— Внутрь сразу не пойдём.

Он говорил уже тише. Не из страха быть услышанным, а потому что сама теснота каменного прохода не располагала к громкому голосу.

— Если Иса потратила столько сил, чтобы привести нас именно сюда, ещё четверть часа её не убьёт. А входить к существу с неизвестными возможностями после целого дня под солнцем, с замедленной реакцией и пересохшей головой — дурная вежливость даже по моим меркам.

Эребус выбрал место в тени у стены, где от входа оставалось достаточно пространства, чтобы видеть и проход, и полоску открытой пустыни позади. Только устроившись, он позволил магии плоти начать обратный процесс. На этот раз изменения шли медленнее. Сосуды под кожей вновь проступили тонкими линиями, дыхание на несколько мгновений стало тяжёлым, сердце ускорилось, возвращая телу привычный ритм. Он не отменял перестройку полностью — достаточно было снять самые грубые изменения и оставить организму возможность восстановиться самостоятельно.

Несколько минут Эребус сидел, прислонившись спиной к камню и закрыв глаза. Не спал. Просто позволял тишине перестать быть врагом.

Лаборатория сейчас казалась невероятно далёкой. Там были стекло, металл, холод каменных столов, запах реактивов и возможность закрыть дверь, оставив хаос снаружи. Здесь хаос не оставался снаружи. Он был воздухом, жаром, песком, дорогой, языком, картой, женщиной, способной говорить через чужое тело, и армией, которая неизвестно зачем двигалась к месту, оставшемуся за их спиной.

Эребус открыл глаза.

— Когда восстановим силы, посмотрю на вещь Музы, если предложение ещё в силе.

Его взгляд переместился к тёмному входу.

— После этого пойдём знакомиться с хозяйкой.

На мгновение он задержал внимание на почти стёртых знаках вокруг проёма, но не стал подходить ближе. Даже отсюда было видно: часть символов принадлежала старому письму, однако слишком повреждённому, чтобы читать его на ходу.

Кость вывела их к Исе.

Теперь оставалось выяснить, захочет ли Иса вести их дальше.

ЭРЕБУС ДОМА БЕЛЛАДОННА

Эребус некоторое время смотрел на Мию молча. Не на вход в скалу, не на выцветшие письмена вокруг него и даже не на украшение, блеснувшее у неё на лбу, а именно на саму кошку, словно пытался определить, какой из вопросов следовало считать главным. Слова о силах Султаната её беспокоили. Иса — пугала. Разница была существенной. С армией всё просто хотя бы потому, что армия существует в системе понятных причин: приказы, снабжение, власть, территория, командование, страх смерти. Даже если неизвестно, зачем она пришла, всегда можно предположить несколько рациональных мотивов и постепенно отсечь лишнее. Неизвестное существо, которое говорило через чужое тело, знало больше положенного и при этом почему-то проявляло личный интерес к Мии, таких удобных рамок не предлагало.

Эребус это понимал лучше, чем ему хотелось бы.

Он и сам не раз оказывался в положении, когда недостаток сведений заставлял сначала не действовать, а согласовывать собственное поведение с природой неизвестного. Какие слова допустимы. Где заканчивается любопытство и начинается оскорбление. Что можно потрогать. На что можно смотреть слишком долго. Какие вопросы лучше сформулировать иначе, чем они появились в голове. В подобных ситуациях опыт не избавлял от осторожности — он лишь учил понимать, где именно осторожность необходима.

Мысль о том, что сейчас ему придётся объяснять это Мии, вызвала почти физическое раздражение.

Наставник.

Слово само по себе звучало отвратительно.

Эребус не считал себя человеком, обязанным выращивать чужую предусмотрительность, делиться набитыми шишками или превращать собственные ошибки в удобный учебник для следующего поколения. Люди либо учились достаточно быстро, либо становились примерами того, почему следовало учиться быстрее. Такой порядок вещей казался ему честным. И всё же сейчас речь шла не о педагогике, а об экспедиции. Если один участник неправильно оценит Ису, последствия вряд ли проявят уважение к распределению ответственности.

Он чуть склонил голову, ещё раз рассматривая оберег на лбу Мии. Две соединённые петли, восьмёрка, бесконечность — форма была простой настолько, что могла обозначать почти всё что угодно. Знак рода. Цикл. Две дороги. Солнце и ночь. Жизнь и смерть. Или вообще ничего из перечисленного, потому что символы особенно охотно становились «очевидными» спустя несколько столетий после того, как умирали люди, действительно понимавшие их значение.

— Не пытайся поддерживать её интерес намеренно.

Ответ прозвучал наконец.

— Но и не пытайся его гасить. Если существо сильнее тебя уже обратило внимание, худшее, что можно сделать, — начать судорожно изображать либо загадку, либо пустое место. Первое провоцирует. Второе выглядит как попытка что-то скрыть.

Он перевёл взгляд на тёмный проём впереди.

— Отвечай на то, о чём она спрашивает. Не больше. Не меньше. Не предлагай сведений только потому, что молчание стало неудобным. И главное — постарайся понять, что именно ей интересно. Ты сама или то, что связано с тобой. Род. Происхождение. Эта вещь.

Короткий взгляд снова коснулся украшения.

— Пока мы этого не знаем, любое поведение будет строиться на догадке. А догадки особенно опасны рядом с теми, кто способен сделать неверный вывод смертельным.

Он замолчал, и только через несколько мгновений понял, насколько естественно прозвучал этот совет. Не как размышление вслух, а именно как наставление. Эребус едва заметно нахмурился.

Отвратительно.

Несмотря на это, он продолжил:

— Бояться непонятного не стыдно. Глупо только позволять страху выбирать вместо тебя. До тех пор, пока Иса не обозначила правила, мы будем исходить из минимально опасной модели поведения. Вежливость без подобострастия. Интерес без фамильярности. И никаких попыток доказать ей собственную смелость.

Последнее относилось в равной степени и к Мии, и к нему самому.

С оберегом Эребус решил пока не торопиться. Рассматривать древнюю вещь между поспешным привалом и входом в неизвестные руины значило почти наверняка увидеть форму и пропустить смысл. Он запомнил очертания, положение и материал настолько, насколько позволял свет, после чего поднялся с камня. Отдых сделал своё дело: мышцы всё ещё отзывались тупой тяжестью, но тело снова воспринималось инструментом, а не плохо закреплённым набором костей.

— К вещи твоей прабабки вернёмся, когда у меня будет возможность изучить её не между двумя неприятностями.

Привал сворачивался быстро.

Эребус не собирался тащить внутрь всё, что они доставили через пустыню. Из собственного багажа он отобрал только то, отсутствие чего могло превратить затруднение в катастрофу. Алхимическая сумка легла через плечо первой. Небольшая, обманчиво непримечательная, внутри она была разделена на множество жёстких секций, чтобы стекло не соприкасалось даже при падении. Кровоостанавливающие порошки. Состав против ядов, слишком универсальный, чтобы называться настоящим противоядием, но достаточно хороший, чтобы купить время. Две ампулы с веществом, способным за несколько секунд разъесть металл или слабый камень. Небольшой запас заживляющей пасты. Пара смесей, применение которых Эребус предпочитал считать крайним случаем даже по собственным меркам.

Отдельно он взял воду.

Слишком целым.

Эребус остановился.

Арка над правым проходом сохранила резьбу почти полностью. Камни вокруг неё были светлее соседних, несколько стыков — подозрительно ровными. На полу перед порогом почти не было крошки, хотя с потолка она сыпалась повсюду. Даже край одной плиты выглядел так, будто его сравнительно недавно обрабатывали инструментом.

Он поднял факел.

— Вот это мне уже не нравится.

Эребус приблизился к арке, но не переступил порог. Над ней шла строка древнего письма, часть которой скрывалась в тени выступа. Первый символ он узнал сразу. Второй тоже. Дальше начиналось сочетание, которое без нормального света можно было прочесть тремя разными способами.

Он всмотрелся.

— Миа. Свет сюда. Над входом есть ещё одна строка…

Камень под ногой щёлкнул.

Не громко.

Даже слишком тихо.

Эребус успел опустить взгляд и увидеть, как тонкая линия появилась между плитами.

Вот дрянь.

Пол исчез.

Не провалился постепенно, не треснул под весом. Несколько каменных секций одновременно ушли вниз и в стороны с точностью хорошо обслуживаемого механизма.

Опоры под ногами не стало.

Тело ещё мгновение сохраняло положение человека, который стоит, после чего тяжесть напомнила о себе.

Эребус сорвался вниз.

Первое движение было бессмысленным рефлексом: рука рванулась к краю плиты. Пальцы скользнули по камню, ногти зацепились за шероховатость и тут же сорвались. Свет факела метнулся вверх, затем исчез, оставив после себя только жёлтый след перед глазами.

Тьма сомкнулась мгновенно.

Эребус ударился плечом о стену шахты, развернулся, инстинктивно выставил руки и попытался прижаться к камню всем телом. Перчатки заскрежетали по поверхности. Подошвы нашли стену лишь на долю секунды, но этого хватило, чтобы немного изменить траекторию.

Следующий удар пришёлся в бок.

Воздух выбило из лёгких.

Эребус стиснул зубы.

Он никогда не считал себя бойцом. Тем более акробатом. Людей, которые считали красивое падение разновидностью искусства, он обычно предпочитал наблюдать со стороны и желательно с безопасного балкона. Но несколько приёмов выживания знал даже алхимик, особенно алхимик, которому слишком часто приходилось иметь дело с разрушающимися лабораториями, чудовищами и чужими архитектурными решениями.

Главное — перестать лететь свободно.

Он развёл руки шире, цепляясь предплечьями за противоположные стены. Камень рвал ткань, сдирал верхний слой кожи даже через перчатки. Ногу удалось упереть в выступ. На мгновение падение почти остановилось.

Камень под сапогом отломился.

— Доставить.

Гипотеза была куда неприятнее.

Ловушка, которая оставляла жертву живой, переставала быть ловушкой в привычном смысле.

Она становилась транспортом.

Наверху механизм закончил движение почти так же быстро, как начал.

Плиты вернулись на место.

Шов снова стал почти незаметным.

Несколько песчинок ещё скатились в тонкую щель, после чего зал погрузился в прежнюю тишину.

Прошло совсем немного времени.

Из глубины правой стены донёсся тяжёлый каменный звук.

Там, где прежде находилась только выцветшая фреска с изображением пустынной процессии, появилась вертикальная тёмная линия. Затем участок кладки медленно ушёл внутрь и сдвинулся в сторону, открывая скрытый проход.

Из него вышли люди.

Четверо.

Они совершенно не походили на случайных грабителей, поселившихся среди древних развалин. Оружие было ухожено. Металл не знал ржавчины. Лёгкие доспехи из тёмной кожи и пластин сидели слишком хорошо, чтобы принадлежать найденным здесь мертвецам. Лица двоих скрывали тканевые маски, третий носил узкий металлический шлем, четвёртый оставил голову открытой. Никакой суеты, никакого удивления провалом чужака, никакого вопроса о том, что только что произошло.

Словно всё произошло именно так, как должно было.

Один из них остановился чуть впереди остальных.

Оружие он не поднял.

Но и убрал его не затем.

Взгляд остановился на Мии.

— Следуй за нами.